Электронная библиотека

Людмила Петрушевская - Рассказы о любви (сборник)

Клавочка вышла, воспаленными черными очами взглянула на Оксану и слегка свела губы в кружок. Это у старушки была улыбка радости, не иначе. Мимика после всего пережитого сохранилась у нее небогатая.
- Как Пенелопа как бы Крус, - вдруг сказала Клавочка. - Вылитая.
Радостная мама Нина воскликнула:
- Да! Вот у нас на даче, еще Оксаночка маленькая была, пошли мы за грибами. Заходим к соседке, Вера Игнатьевна ее звали. Она сразу так к зеркалу и мажет рот помадой. А лет ей было семьдесят вроде восемь. И она с корзинкой выступает в поход. Моя мама ей говорит: "Теть Вер, мы же в лес прёмся, че ты накрасилась?" А она ответила, вот никогда не забуду: "А может, это там и произойдет?"
Мама Нина всегда старалась чем-то повеселить свою публику, но часть публики в данный момент ее не поняла и реагировала так:
- Ни к селу, мама, ни к городу.
Клава, правда, сделала опять рот сердечком.
В это время в дверь затрезвонили.
- О господи! - возопила мама Нина и нехотя пошла в прихожую.
Она открыла дверь на цепочку, опасаясь нижних. В щели виднелся какой-то молодой мужик в пальто.
- Там убивают кого-то, здравствуйте! - сказал мужик. - Надо милицию срочно. С наступающим вас!
- Что касается милиции, то не беспокойтесь, - отвечала мама Нина специальным насмешливым голосом, - милиция к ним как бы уже не ездит. Когда убьют, говорят, тогда вызывайте.
- Так, погодите, - не понял мужик.
Но она уже захлопнула дверь и помчалась в кухню, потому что несло чем-то подгорелым, курица подпеклась, что ли?
В дверь снова зазвонили.
- Ой, не обращайте внимания, - крикнула мама Нина. - Соседи передрались опять. Телефон им нужен!
Звонок дребезжал.
Оксана, сидящая за компьютером, нехотя встала, прихватила телефон и поплелась открывать.
Она машинально скинула цепочку и распахнула дверь. Пусть позвонят. Люди же.
- Простите, - гулким басом сказал немолодой мужчина лет тридцати двух. Он держал в руке сумку, у ног его стоял хороший чемодан. - Можно вас?
- Да? - отвечала Оксана, нетерпеливо кивая.
Вдруг из комнаты истошно завопила Клавочка.
- Ааай! Ааай! Оооой! Ооой! Миша! Миша!
Что-то с грохотом упало, видимо, стул.
Мама Нина метнулась из кухни туда.
Оксана стояла, не зная что делать. Клава явно сошла с ума. Захлопнуть тут же дверь перед незнакомым человеком было неловко, неудобно. Он смотрел остановившимся взором на Оксану. Он был какого-то иностранного вида. Он был не похож на посланца из дикой квартиры.
Оттуда, кстати, заорали:
- Мужжик! Эээ… М-жжик, убивают!
И женщина с лестницы охотно завизжала:
- "Скорую", "скорую"! Вызовите, у нас телефон отключили!
Мужчина за дверью заморгал, но от объекта глаз не отвел. А снизу кто-то уже нетвердо поднимался с явной целью объясниться. "Друг, друг, не в этом дело, щас, щас", - бормотал идущий.
- Я к вам, можно? - по-быстрому уточнил мужчина.
- Заходите же, - со вздохом сказала Оксана и отступила.
Мужчина внес свой багаж в квартиру и ловко успел захлопнуть дверь, прежде чем чья-то грязноватая рука и чья-то нога в тапочке, совместно протянутые в дверной проем, успели внедриться.
Невидимая Клавочка, однако, не молчала. Она крикнула из комнаты:
- Миша, ты?
Мужчина, не сводя с Оксаны изумленного взгляда, молча кивнул.
- Ми-ша? - завопила Клавочка снова, с тем же напором и нечеловеческой силой.
- Бабушка, не кричи, - ответил, адресуясь в комнату, Миша. - Я сейчас разденусь. - И он обратился к Оксане: - Здравствуйте еще раз. Как вас величают?
Оксана, несгибаемая Оксана, вдруг приоткрыла свой волшебный рот, сощурила прекрасные глаза и ответила:
- Ксения.
И слегка покачала в воздухе телефоном. Как-то так, кокетливо.
- Какое красивое имя, - сказал Миша. - Вот. И больше мне ничего в жизни не надо. Ксения.
Тут наконец-то вывели на сцену Клавочку, и начались слезы, охи, поцелуи, благодарности и мужественные слова, что Клавочке будет квартира, и тут у меня мелкие подарки всем на первое время…
А мама Нина смотрела на свою дочь и гадала, откуда такая лень в ее движениях, такое спокойствие, такие искры в смеющихся черных глазах. Кудри по плечам. Откуда это золотое платье до полу.
Ах да. Сама же и шила.

Бессмертная любовь

Какова же дальнейшая судьба героев нашего романа? Надо отметить, что после отъезда Иванова все осталось на своих местах, как было, ведь не может же из-за отъезда одного человека переместиться с места на место жизнь, как не может обрушиться из-за отъезда одного человека крыша над головой у многих, у целого учреждения. Так что то, что у Лены, фигурально выражаясь, обрушилась крыша над головой и жизнь переместилась с одного места на другое, в то же самое время ничего не значило для всех остальных, для того мира, который каким был при Иванове, таким и остался, не принимая в расчет, что Иванов исчез, что вместо него зияет пустое место.
Таким образом, Лена вынуждена была ходить на работу в то место, в котором зияла пустота вместо Иванова и в котором всего еще неделю назад сама Лена стояла на коленях перед столом Иванова, как бы шутя. Она встала на колени и молитвенно стояла, сложив руки и закрыв глаза, примерно в двух метрах от сидевшего за столом Иванова, который, в свою очередь, спокойно приводил в порядок бумаги, добродушно посмеиваясь, словно не видя, в какое состояние впала Лена. Видимо, она до самого последнего момента, до того, как Иванов начал приводить в порядок свой стол, все еще надеялась, что что-то произойдет, какое-то помилование, что ведь не может даром пройти, окончиться все это дело, и когда Иванов начал приводить перед уходом в порядок свое рабочее место, она, как бы горя безумием, встала на колени. Она стояла на коленях десять минут по часам, и в эти десять минут все вели себя хоть и стесненно, но как обычно, нисколько не растерявшись, не изменив выражение лиц и принимая все как должное, как будто им на жизненном пути часто встречалась подобная ситуация; все восприняли это всё как некую истерику, которую не следует замечать, которую не следует гасить, чтобы не показать, что веришь в истинное существование того горя и отчаяния, которое обыкновенно изображают, впадая в истерику.
И сама Лена также спокойно стояла, не подымая излишнего шума относительно своих чувств; и потом люди, присутствовавшие при этом в комнате, два или три человека, должны были сознаться, что единственное, что остается человеку в такой ситуации, - это его право стать на колени, и что это сладостно - стать на колени.
Наконец Иванов уехал, а Лена осталась, и не было никакого сомнения в том, что Лена тем или иным путем последует за Ивановым, несмотря на то что в родимом городе у нее были обязательства перед матерью, сыном и мужем.
Лена никому не говорила о своих планах на будущее и работала как обычно, однако сдружилась с библиотекаршей, что было признаком будущего бегства. Дело в том, что эта библиотекарь Тоня, очень милая и печальная блондинка, на самом деле представляла из себя вечную странницу, авантюристку и беглого каторжника. У нее тоже, как и у Лены, был некий дом, в котором она жила с ребенком, с девочкой, однако Тоня время от времени уклонялась от своих материнских обязанностей и, как-то уговорившись на работе и подкинув ребенка родителям, ехала в тот город, где жил избранный ею человек, ее предмет, причем ехала нежеланной, неожидаемой, спала на вокзале, пряталась по каким-то лестницам, ожидая, пока ее любимый человек выйдет, и так далее.
Лена сдружилась с Тоней и вместе с ней проводила обеденный перерыв в разных кафе и пирожковых, и после работы они шли до остановки, чтобы разъехаться затем на разных трамваях - Тоне в детский сад за дочерью, а Лене - в свою квартиру, где ее ждали обязательства перед матерью, сыном и мужем.
Однако, как потом выяснилось, все это были не обязательно требующие выполнения обязательства, потому что в конце концов Лена все же уехала в тот город, где теперь работал Иванов, и вернулась обратно только через много лет, а именно через семь лет, вернулась с помутненным сознанием, с манией преследования, вернулась потому, что ее привез обратно ее муж Альберт.
Здесь следует пояснить все-таки, какие обязательства были у Лены перед матерью, сыном и мужем.
Все началось с рождения сына, которого Лена родила в невероятных муках, но не крикнув ни разу. Ребенок тоже, очевидно, вынес большие страдания, потому что родился с кровоизлиянием в мозг, и спустя три месяца врач сказал Лене, что ни говорить, ни тем более ходить ее сынок не сможет, видимо, никогда.
Лена год провела с ребенком, а затем ей настало время идти на работу, и она вышла на работу, найдя ребенку сиделку. Мать ей была в этом деле не помощница, потому что сошла с ума через три месяца после рождения ребенка, очевидно от отчаяния при виде неподвижного малютки, а впрочем, как сказала врач-психиатр больницы, причины безумия следует искать не вне, а внутри, и таким же толчком к болезни могли бы быть какие угодно другие обстоятельства, самые незначительные; однако, без сомнения, толчок был.
В ту весну, когда Иванов уехал, Лена была занята сугубо материальными делами: снимала дачу, на которой должен был жить ее уже выросший семилетний мальчик с сиделкой, а также она с Альбертом. Затем наступил переезд на дачу и два месяца жизни на даче, после чего, в июле, Лена снялась с места и покинула и дачу, и городскую квартиру, и свою приятельницу, беглую каторжанку Тоню: Лена уехала под видом поступления в институт, уехала якобы ненадолго, а на самом деле на семь лет.
← Ctrl 1 2 3 ... 39 40 41 ... 43 44 45 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2019

Генерация страницы: 0.0317 сек
SQL-запросов: 0