Электронная библиотека

Ваан Тотовенц - Жизнь на старой римской дороге

* * *
Был у нас сосед, голубей держал, звали его Акоп-голубятник.
Держать голубей считалось у нас самым унизительным занятием.
Старики говорили: "Голубь - тварь невинная, но в нем смерть".
Увидев на крыше голубя, мать в страхе крестилась:
- Голубь на крыше!..
В нашем городе, если кто хотел оскорбить человека, называл его голубятником.
В школе учитель закона божьего плевал в лицо ученику, не выучившему урока, и кричал:
- Урока не выучил, голубятник несчастный!
А на настоящего голубятника указывали пальцем, как на вора или преступника.
Не только за самих голубятников, но и за сыновей их родители не отдавали своих дочерей, а к дочерям - никто не сватался. Дознавались даже - не было ли в роду у парня или девушки "голубятников".
Если кто сообщал вдруг, что слышал, будто брат зятя деда девушки (или парня) голубей гонял, обручальное кольцо немедленно возвращалось.
Но мы, дети, любили голубей, а голубятники в наших глазах были настоящими героями.
Детям все эти предрассудки были непонятны.
В церкви миро капало из клюва золотой голубки.
Голубку славили как символ невинности во всех песнях.
Детство - это невинность.
И мы любили голубей.
Была у нас небольшая мраморная статуэтка: нагая, красивая девушка с голубкой на плече.
Отец привез ее из Стамбула. Стояла она в его комнате, на подставке из орехового дерева.
И как ни страшилась мать голубей, все хорошее она все-таки сравнивала именно с ними.
Когда у жены старшего брата рождался ребенок, мать обнимала его, подбрасывала в воздух и приговаривала:
- Птенчик ты мой, голубочек.
Я радовался, когда мать все хорошее сравнивала с голубем, и очень огорчался, когда она крестилась, увидев голубку на крыше.
Мной владело одно желание - остаться без родителей, стать круглым сиротой, чтобы гонять голубей.
Я бредил этой мыслью.
Каждый день я поднимался на крышу - полюбоваться на голубей Акопа.
Поднимался украдкой, чтобы никто не заметил. Зазорным считалось любому из членов нашей семьи, даже мне - такому еще маленькому, - забираться на крышу, чтобы смотреть на голубей Акопа. Но я, движимый непреодолимым влечением, всегда оказывался на крыше и тайком наблюдал за ними.
Как они летели, как парили в чистом прозрачном небе!
Притаившись, я ждал, что хоть один из них опустится на нашу крышу, и я дотронусь до его крыла.
Мне и во сне снились голуби Акопа. Они садились мне на голову, плечи, руки, и я жадно вслушивался в их воркованье, я прыгал, плясал, по они улетали, я ласкал их, прижимал к груди, целовал, прятал за пазуху.
Я просыпался от мысли, что это сон - это тоже было во сне - и голуби кружили вокруг меня. Когда же я просыпался на самом деле, голубей не бывало. Слышалось только их воркованье. Или и это только чудилось мне?..
Я не мог понять, за что так презирают люди голубей, за что унижают и оскорбляют голубятников, и особенно Акопа.
* * *
Вечер. Солнце еще не закатилось за горы, легкий дождь освежил воздух.
Еще светло, тускло поблескивают окна.
Акоп поднялся на крышу, откинул дверку голубятни.
Веселым хороводом взмыли в небо птицы.
Много их, молочно-белых. Вот один уронил перышко, оно, кружась, упало на землю. Налетели ребятишки, подхватили его, вырывают друг у друга, - наконец кто половчее, украшает им шапку. Есть голуби с темно-синим отливом в белую крапинку, и еще - цвета дымного пламени, цвета последних лучей заката и багряно-красные, как осенний лист.
В воздухе молочно-белые теряются в светлых облаках, их трудно разглядеть, а когда тучи отливают свинцом, из поля зрения исчезают пепельные.
Вот парочка… Округлые грудки отливают зелеными тонами, по стоит им чуть повернуться, - зеленые исчезают, проступают фиолетовые.
Вот грациозно прохаживается по крыше стайка. Одни - коричневато-кофейного цвета, другие - белые, как сахар. Распускают хвосты, о чем-то воркуют, вертят головками, легкие, быстрые, живые.
Почему же голубь - это смерть? Я так и не сумел понять эту загадку.
Голубятники вечно враждовали. Стоило одному из них завидеть кувыркающуюся в воздухе птицу, как он тут же выпускал лучшего своего голубя: сманить "чужого" к себе.
Сманивать друг у друга голубей - в этом была вся прелесть их увлекательного дела.
Голубь обворожительная птица, но и его легко обворожить.
Любовь - самый сильный инстинкт этой птицы.
Согревшись на плоской крыше, когда солнечные лучи ласкают землю, они воркуют, резвятся, стукаются клювами, загоняют их себе в перья, захмелев от безумной любви.
Вот голубятник заметил, как с одной из крыш смело взмыла в небо голубка, красиво она парит… Фиолетово-зеленая ее грудка, переливаясь, сверкает в лучах солнца. Голубятник тотчас выпускает бывалого самца, одержавшего немало побед на своем веку.
Самец летит, кувыркается в воздухе, кружится вокруг голубки, и так до тех пор, пока не заворожит, не завлечет, не заманит ее в свою голубятню.
Во время такого голубиного поединка голубятники с крыш подбадривают каждый своего голубя отчаянным свистом, криками.
Хозяин голубки, которую сманил чужой голубь, расстраивается до слез. Он чувствует себя втоптанным в грязь, оплеванным. Он предпочел бы сам опозориться на весь город, лишь бы голубя не увели.
Вражда переходила из поколения в поколение, страшная обида не забывалась.
Бывало, что хозяин побежденного голубя, не в силах вынести подобного унижения, решал отомстить обидчику.
В ход пускался нож.
Сбегалась толпа, голубятники и любители голубей делились на два лагеря.
- Подло сманил мою голубку! - вопил пострадавший.
Какая подлость могла быть в любовной схватке двух невинных голубей, да еще в воздухе?
- Отдай мою голубку, не то!.. - угрожал ножом.
Хозяин голубя-победителя тоже доставал нож.
- Не получишь. А если ты мужчина - держись!
И начиналась поножовщина. Переполох, замешательство, плач детей, крики женщин - проливалась кровь.
Вот почему старики говорили, что голубь - тварь невинная, но в нем смерть.
Если в драке отступал хозяин побежденного голубя, - он месяцами не показывался на людях, запирался у себя дома, задергивал занавески на окнах.
- К жене под юбку забрался, - потешались его соперники.
А хозяин голубя-победителя уходил, задрав голову, надвинув феску на глаза кисточкой вперед: самая высокомерная и наглая манера носить феску. Уходил, никого не замечая, не глядя ни на кого.
И тем не менее голуби были моей страстью.
Что же общего между голубем и человеческой злобой? Голуби реют в небесах и не имеют никакого отношения к тому, что внизу люди пускают в ход ножи.
Наш сосед, голубятник Акоп, был цирюльником. Ремеслу своему уделял он два-три часа в день, все остальное время проводил на крыше, гоняя голубей.
Хотя Акоп и считался хорошим, аккуратным брадобреем, клиентов у него было мало.
Мы, дети, часто околачивались у его цирюльни. Только Акоп залепит лицо клиента мыльной пеной, один нос да глаза оставит, только возьмется править бритву, - мы тут же заводим разговор о голубях.
- А ведь голубка Петроса - Чил - двух птенцов вывела, - говорит один из нас и заговорщически улыбается.
Делаем вид, что разговариваем между собой, но Акоп не выдерживает, подходит к нам:
- Где слыхал? Кто сказал?
- Минас сказал.
- Быть не может.
- Ну да, так и сказал: двух птенцов.
- Врет этот Минас.
Клиент возмущается. Пузырьки пены лопаются у него на усах, наверно, щекочут нос.
- Слушай, ты будешь брить или нет?
- Потерпи немного, дело тут важное, - отвечает Акоп и продолжает разговор:
- Ну, не тяни, говори, кто тебе это сказал?
- Своими глазами видел.
Акоп озабочен. Ведь Чил голубятника Петроса привезли из Диарбекира, а диарбекирские голуби - лучшие во всей Малой Азии. И теперь у Петроса будет три "козыря".
- Чил - птица знаменитая. Но слишком уж много говорят о ней, - пытается утешить себя Акоп.
Клиент выходит из себя:
- Сколько мне еще ждать?
Глаза Акопа бегают, клиент начинает беспокойно ерзать: а вдруг Акоп возьмет да полоснет бритвой по горлу.
- Чего тебе? - спокойно спрашивает Акоп, но в этом спокойствии еле сдерживаемый гнев.
Клиент опасливо косится и уже не сердится, а просит:
- Хочу вот, чтобы ты побрил.
Акоп хватает полотенце, вытирает ему лицо, и:
- Все, пошел!..
Клиент вскакивает с кресла, надевает феску и давай бог ноги.
- Побрить его! Делать мне, что ли, нечего? - бросает ему вслед с досадой Акоп.
Уходили и мы оставляя Акопа наедине с его думами. А он, скрутив цигарку, жадно затягивался, закрывал цирюльню и шел домой, всю дорогу глядя в небо: чьи там парят голуби.
Дома он поднимался на крышу и выпускал своих голубей: на Чил свет клином не сошелся…
Над головой Акопа хлопали голубиные крылья. На каждый хлопок он отвечал восторженным возгласом:
- Ах, умереть бы мне за вас!
← Ctrl 1 2 3 ... 21 22 23 ... 47 48 49 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2019

Генерация страницы: 0.0371 сек
SQL-запросов: 0