Электронная библиотека

Никита Петров, Марк Янсен - "Сталинский питомец" - Николай Ежов

Не забыл Берия и А.С. Журбенко, который летом 1938 года затребовал из архива материалы по Грузии. Теперь он работал начальником УНКВД по Московской области. Журбенко был арестован 29 ноября, а через неделю на его место, в качестве поощрения за разоблачение Ежова, был назначен В.П. Журавлев. Будучи арестованным, Журбенко направил 4 декабря заявление Сталину. В нем он рассказал немало любопытного. Например, о том, как во время сессии Верховного Совета РСФСР в Москве (июль 1938 года) он услышал, как Ежов предложил Успенскому перейти на руководящую работу в Москву. Присутствующий при этом разговоре Литвин возмутился: "Как же так, вчера на даче за ужином Н.И. Ежов поднимал тост за меня, как за будущего первого заместителя наркома, а сегодня предлагает этому "липачу" руководящую работу в наркомате?!"{673} Журбенко пытался оправдаться и разжалобить Сталина, просил справедливо разобраться в его деле, вспоминая, что дома у него остался сын 2,5 лет, а жена вот-вот должна родить. Он писал и о своих заслугах в "очистке" аппарата УНКВД по Московской области, и о проведенных арестах за недолгий 2-месячный срок пребывания в должности. И наконец, о своей многолетней преданной работе чекиста, которая началась в комендатуре Крымской ЧК где он под руководством И.Д. Папанина своей "еще юношеской рукой непосредственно уничтожал врагов"{674}.
Как уже говорилось, некоторые главы региональных НКВД пытались упредить опасность. 12 ноября застрелился Литвин, на его место был назначен ставленник Берии - С.А. Гоглидзе. Через два дня исчез Успенский. Берия, разумеется, не поверил в его инсценировку "самоубийства" и распорядился усилить охрану границ и выследить беглеца. Успенского искали долго, но все же обнаружили, и он был арестован 16 апреля 1939 года{675} (по другим данным 15 апреля).
Теперь в кабинетах Лубянки воцарились бериевцы. Когда в сентябре 1938 года на Лубянке появились первые из них, они одним своим видом внушали Ежову ужас. "Особенно бросался в глаза 130-киллограмовый Богдан Кобулов". Своих жертв он "избивал кулаками. Он прыгал на них и наваливался своим огромным весом. Его любимым орудием пыток была дубинка". За широкие плечи Берия прозвал его "самовар"{676}.
Прибывший из Грузии и назначенный в первых числах декабря Берией на должность начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД (иностранного отдела - ИНО) В.Г. Деканозов не скрывал своего рвения и заявлял сослуживцам, что "работников ИНО он всех пересажает, так как они все изменники"{677}. Берия ценил свои лучшие кадры. Он даже придумал ласковые клички для своих ближайших соратников: "Меркулич" (В.Н. Меркулов), "Кобулич" (Б.З. Кобулов) и "Мамулич" (С.С. Мамулов).
Завершение массовых репрессий, как и их начало в июле 1937 года, произошло в полном соответствии с планом. В обоих случаях инициатива исходила из центра - от Сталина. Тем не менее, следственные методы 1937 года прочно укоренились в системе госбезопасности. И прибывшее на смену ежовским кадрам новое чекистское поколение приняло их как эстафету. Как показывал на следствии Меркулов: "В Лефортовской тюрьме было жутко проходить, слыша крики избиваемых. Я не мог заснуть ночами, вспоминая эти картины. Избиение арестованных имело место и в кабинетах следователей в наркомате. Так продолжалось, примерно, до середины 1939 года, когда бить в помещении наркомата было запрещено и били арестованных только в Лефортовской и Сухановской тюрьмах, на перевод куда требовалось отдельное разрешение Берия, мое или Кобулова, а возможно это также делалось с разрешения начальников следственных частей"{678}.
На вопрос, а бил ли арестованных сам Берия в тот период, Меркулов ответил: "В моем присутствии Берия несколько раз бил арестованных, в своем кабинете и в тюрьме - рукой и резиновой палкой"{679}.
По имеющимся сведениям, Сталин и Берия вначале хотели арестовать жену Ежова как "английскую шпионку" и заставить ее давать показания против мужа{680}. Евгения была особенно уязвима, так как у нее было много любовников. Одним из них, по всей видимости, был писатель Михаил Шолохов. Как показала Зинаида Гликина, сотрудница Иностранной комиссии Союза писателей, эксперт по США, и близкая подруга Евгении, временами гостившая у Ежовых, познакомились они весной 1938 года. Шолохов тогда был в Москве, и Ежов пригласил его к себе на дачу. Летом того же года Шолохов вновь приехал в Москву и посетил Евгению в редакции журнала "СССР на стройке" под предлогом участия в выпуске журнала, а потом проводил ее домой. Вернувшись в Москву в августе, он с Фадеевым опять зашел к Евгении в редакцию, после чего они втроем пообедали в гостинице "Националь". На следующий день Шолохов снова был у Евгении в редакции и на этот раз пригласил ее в свой номер в той же гостинице, где она пробыла несколько часов.
На следующий день, вернувшись на дачу поздно вечером и сильно выпив, Ежов в состоянии заметного опьянения и нервозности вынул из портфеля какой-то документ и с озлоблением спросил жену: "Ты с Шолоховым жила?" Это была стенографическая запись того, что происходило в номере Шолохова во время пребывания в нем Евгении: по указанию Ежова все разговоры подслушивались. Гликина писала, что Евгения очень взволновалась, читая этот документ; затем Ежов показал его Гликиной. Она прочла отдельные места, такие как: "тяжелая у нас с тобой любовь, Женя", "целуются", "ложатся". Выйдя из себя, Ежов подскочил к Евгении и, по словам Гликиной, "начал ее избивать кулаками в лицо, грудь и другие части тела". Очевидно, супружеская размолвка скоро закончилась, так как через несколько дней Евгения сказала Гликиной, что муж уничтожил стенограмму{681}. По словам Гликиной, в октябре Ежов рассказал ей, что Шолохов ходил на прием к Берии и жаловался, что Ежов организовал за ним слежку и в результате разбирательством этого дела занимается лично Сталин{682}. Как мы уже убедились, разбирательство касалось жалобы Шолохова Сталину на произвол, царящий у него на родине.
Прошло немного времени, и Ежов стал думать о необходимости развода. 18 сентября 1938 года он сообщил о своем решении Евгении, которая совершенно растерялась и на следующий день обратилась к Сталину за "помощью и защитой". В ее письме были такие строки: "Вчера Николай Иванович сказал мне, что мы должны развестись. Из того, что он меля долго расспрашивал о моих встречах с разными знакомыми я поняла, что его вчерашнее решение вызвано не чисто личными причинами, то есть не охлаждением ко мне или любовью к другой женщине. Я почувствовала, что это решение вызвано какими-то политическими соображениями, подозрениями в отношении меня". Она писала, что не знает, что вызвало эту подозрительность, ведь она была "боевым товарищем и другом" своему мужу. Она утверждала свою невиновность, высказывая сожаление, что из-за нее подозрение падало на Ежова{683}. Сталин не ответил на письмо. Вскоре Евгения отправилась отдыхать в Крым вместе с Гликиной (муж Гликиной, Зайднер, весной того года был арестован по обвинению в шпионаже).
В материалах НКВД, поступавших на рассмотрение Ежову, содержались сведения о "подозрительных" связях его жены{684}. Безусловно, он представлял, насколько они опасны и, возможно, хотел оградить ее от ареста, - это объясняет ее записку, найденную в подшивке: "Колюшенька! Очень тебя прошу, настаиваю проверить всю мою жизнь, всю меня… Я не могу примириться с мыслью о том, что меня подозревают в двурушничестве, в каких-то не содеянных преступлениях"{685}.
В июле 1938 года, почти через два года после его ареста, был расстрелян прежний муж Евгении А.Ф. Гладун{686}. В том же месяце был арестован один из предположительных любовников Евгении Семен Урицкий. Ранее он был редактором "Крестьянской газеты", в которой когда-то работала и Евгения, потом стал директором всесоюзной Книжной палаты. Без сомнения, его арест организовал сам Ежов. Поразительно, что, в отличие от Гладуна, Ежову не удалось подвести его под расстрел до прихода Берии в НКВД, и Урицкий, таким образом, смог дать интересные показания против Ежовых. Он свидетельствовал, что Евгения состояла в близких отношениях с Исааком Бабелем, о чем Ежов узнал, найдя любовные письма Бабеля в вещах своей жены. Ежов распорядился о сборе компромата на Бабеля, и через несколько дней на стол наркома легла пухлая папка{687}.
С осени 1938 года началась череда арестов людей из окружения Евгении. Впоследствии племянник и сосед Ежова по квартире Анатолий Бабулин показал, что в конце октября 1938 года Фриновский привез на дачу Ежову документ, который очень встревожил последнего. На следующий день Ежов позвонил жене в Крым и попросил ее немедленно вернуться в Москву. С этого момента он совсем пал духом, пил больше прежнего и стал очень нервозным. Он боялся, что впал в немилость, в особенности после арестов Дагина и Шапиро (5 и13 ноября){688}. По словам сестры Ежова Евдокии, осенью 1938 года Евгения получила анонимку, обвиняющую ее в шпионаже и передаче секретных сведений за границу{689}.
← Ctrl 1 2 3 ... 43 44 45 ... 118 119 120 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2019

Генерация страницы: 0.0167 сек
SQL-запросов: 0