Электронная библиотека

Майкл Каннингем - Дом на краю света

Майкл Каннингем - Дом на краю света
Роман-путешествие во времени (из 60-х в 90-е) и в пространстве (Кливленд-Ньо-Йорк-Финикс-Вудсток) одного из самых одаренных писателей сегодняшней Америки, лауреата Пулицеровской премии за 1999 г. Майкла Каннингема о детстве и зрелости, отношениях между поколениями и внутри семьи, мировоззренческой бездомности и однополой любви, жизни и смерти.
Содержание:

Майкл Каннингем
Дом на краю света

Вступление

"Дом на краю света" - первая книга Майкла Каннингема. В кратком предисловии к нью-йоркскому изданию Каннингем пишет, что работал над ней шесть лет и в не слишком комфортабельных условиях. По его словам, проблемой - особенно вначале - было буквально все "от исправной пишущей машинки до крыши над головой". В 1990 году, когда книга вышла в свет, ее автору исполнилось тридцать семь.
Действие романа начинается в середине 60-х - в эпоху "глупого оптимизма", как в интервью английскому журналу "Индепендент" (март, 1991) определяет эти годы сам Каннингем - и заканчивается на пороге 90-х, в совсем другом историческом воздухе. Все вывески и таблички, среди которых - несмотря на беды и неурядицы - мы как-то устроились обжились, вдруг разом выцвели и отлетели. Прежние объяснения уже ничего не объясняют. Во всяком случае, так представляется Каннингему. Человек в пространстве его романа вновь оказывается один на один с огромным, непонятным и непредсказуемым миром - беззащитный и немножко смешной ("галактики взрываются над его головой, а он в одних трусах в горошек"), так же плохо готовый к смерти, как и к жизни. Персонажи "Дома на краю света" ни в чем не уверены, даже когда - изредка - совершают решительные поступки. "Солнышко, - обращается к дочери одна из главных героинь: - когда-нибудь ты скажешь мне "спасибо"… - И тут же добавляет: - А может быть и нет". Такое отсутствие определенности задает особый пульсирующий ритм всей книге. Каннингему - и в этом, по-моему, один из секретов его художественного обаяния - стыдно утверждать, что он что-то знает, гораздо более стыдно, чем признаться в незнании. Это роднит автора с его персонажами, которые тоже не спешат делиться друг с другом своими самыми важными догадками. Открытые читателю, эти крупицы "несомненного" - по крайней мере для них самих - знания, как правило, не выходят за пределы их внутренних монологов.
Отвечая на неминуемый вопрос об автобиографичности романа, касающегося таких больных тем, как взаимоотношения внутри семьи и между поколениями, однополая любовь, наркотики, СПИД, старение и одиночество, Каннингем в уже цитированном интервью предостерегает против, прямых переносов и отождествлений. "Я не есть ни один из моих героев, - заявляет он. И продолжает: - Я заметил, что, если я начинал писать слишком автобиографично, получалось либо чересчур сентиментально, либо чересчур зло".
"Дом на краю света" - очень интимная и, при всей своей откровенности, очень целомудренная книга. Являясь - как и во всякой глубокой книге - главным объектом сюжета и основной пружиной сюжета, Тайна лишь просвечивает сквозь мастерски разработанную "бытовую" ткань, никогда не попадая на первый план, где неизбежны нарочитость и искажения. Такая сдержанность позволяет Каннингему полностью освободить книгу от нравоучений, сохранив ее "сквозную" поэтику и сложно-зеркальную композицию. Недаром роман завершается эпизодом на озере, прозрачно рифмующимся с "водной сценой из первой части.
Судя по стихотворному эпиграфу из Уоллеса Стивенса, да и по роду занятий, Каннингем - может быть, в этом-то и заключается положительный "message" романа? - верит в творчество, которое, как и дружба (в нее писатель тоже, кажется, верит), хотя и не может принести счастья - по крайней мере надолго ("Я бы не сказал, что я был счастлив. Дело обстояло несколько сложнее"), - способно подарить "чувство дома", по которому так тоскуют его герои и, наверное, его читатели.
ДМИТРИЙ ВЕДЕНЯПИН

ДОМ НА КРАЮ СВЕТА

Посвящается Кену Корбетту
Поэма, ставшая домом
И, поставив точку, он понял,
Что теперь у него есть гора,
И воздух, которым можно дышать,
И собственная дорога.
Он выстроил пространство, в котором
Все было на своих местах:
И слова, и сосны, и облака,
И совершенная даль, прощающая несовершенство.
Книга обложкой вверх пылилась у него на столе -
И, вечно ошибающийся, он безошибочно вышел
К скале, повисшей над морем,
И, вскарабкавшись на нее, лег,
С изумлением чувствуя, что он дома,
У себя дома.
Уоллес Стивенс

Часть I

Бобби

Однажды отец купил кабриолет "шевроле". Ни о чем не спрашивайте. Мне было пять лет. Просто в один прекрасный день он приехал на нем домой, причем с таким небрежным видом, словно купил не автомобиль, а пачку мороженого. Вообразите удивление матери, которая аптечные резинки и те хранила про запас на дверных ручках; мыла и вывешивала сушиться на веревочке полиэтиленовые пакеты, болтавшиеся потом на солнце, как ручные медузы. Представьте, как, пытаясь отбить сырный дух, она скоблит очередной пакет, уже послуживший ей по меньшей мере раза три-четыре, а тут подкатывает отец на "шевроле", подержанном, но все-таки настоящем, с хромированными бамперами, - огромный сверкающий металлический остров, целый мир серебристой автомобильной плоти.
Кабриолет с надписью "Продается" на лобовом стекле стоял в центре города, и отец решил, что он тот самый человек, который способен вот так просто взять и купить. Впрочем, уже при подъезде к дому его маниакальный энтузиазм заметно слабеет. Автомобиль - уже обуза. Застывшая улыбка, с которой он сворачивает к гаражу, идеально гармонирует с акульим оскалом радиаторной решетки.
Разумеется, машину придется продать. Мать к ней даже не подойдет. Нас с моим старшим братом Карлтоном один раз прокатят. Карлтон - в восторге. Я настроен скептически. Если отец может купить машину на улице, чего еще от него ждать? Кем делает его этот поступок?
Он везет нас за город. Придорожные стоянки завалены яблоками. На фермерских участках желтеют тыквы. Карлтон в диком возбуждении все время вскакивает на ноги, и его приходится тянуть вниз. Я помогаю. На Карлтоне ковбойский ремень с заклепками. Отец хватает его с одного боку, я - с другого. Мне это нравится. Я делаю полезное дело: помогаю держать Карлтона.
Мы проезжаем большую ферму, застывшую, как корабль на приколе, в волнах пшеницы. Белая крыша призрачно светится в вечерней дымке. Все мы, даже Карлтон, невольно замолкаем. В этом месте как будто есть что-то родное. Коровыжуют траву, деревья отбрасывают длинные тени. Мы - фермеры, говорю я себе, и вместе с тем нам по карману кабриолет! На свете нет ничего невозможного! Когда вечером я еду на машине, мне кажется, что луна плывет следом.
- Мы дома! - кричу я, когда мы проносимся мимо фермы, сам не понимая, что говорю, - от совместного воздействия ветра и скорости в голове у меня явно что-то спуталось. Но ни Карлтон, ни отец ни о чем меня не спрашивают. Мы рассекаем живую тишину. Уверен, что в этот момент всем нам грезится одно и то же. Я запрокидываю голову, чтобы убедиться, что белый шар луны и вправду скользит за нами по бледно-сизому небу. Но вот Карлтон снова вскакивает и что-то кричит, подставив лицо бешеному напору встречного ветра, а мы с отцом тянем его назад, на сиденье этой огромной машины, туда, где ему ничто не угрожает.

Джонатан

В сумерках мы собрались на темнеющем гольфовом поле. Мне пять лет. В воздухе пахнет свежескошенной травой, и в сгущающейся мгле тускло поблескивают песчаные ловушки. Я еду на плечах у отца - одновременно всадник и пленник его огромности. Голыми ногами я, вздрагивая от щекотки, прижимаюсь к его колючим, как наждачная бумага, щекам, а руками держу его за уши - большие, мягкие раковины, усеянные мелкими волосками.
В полумраке мамины красные губы и покрытые лаком ногти кажутся черными. Мать беременна - это уже заметно, - и люди уступают ей дорогу. Мы раскладываем свои алюминиевые шезлонги на второй травяной дорожке. Народу по случаю праздника видимо-невидимо. Там и сям над переносными жаровнями поднимаются струйки пахучего дыма. Я забираюсь к отцу на колени, и мне разрешают хлебнуть пива. Мать обмахивается воскресным юмористическим журналом. В сиреневом воздухе над нами кружатся комары.
В тот год для устройства фейерверка на Четвертое июля в Кливленд пригласили двух знаменитых братьев-мексиканцев. Эти братья показывали свои шоу в дни государственных и религиозных праздников по всему миру. Они родились в мексиканской глубинке, там, где хлеб выпекают в виде черепов и мадонн, а фейерверки предпочитают вершиной искусства.
Страница: 1 2 3 ... 71 72 73 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB © 2012–2017

Генерация страницы: 0.0183 сек
SQL-запросов: 0