Электронная библиотека

Анатолий Черняев - Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972-1991

А теперь вот даже после Хельсинки - и Форд и Киссинджер и всякие сенаторы - требуют вооружать Америку еще больше, требуют, чтоб она была самая сильная. Угрожают нам - то из-за нашего флота, то из-за Анголы, то вообще что-нибудь придумывают. А Гречко - ко мне. Вот, говорит, нарастили здесь, угрожают "повысить" тут. Давай, говорит, еще денег - не 140 млрд., а 156. А я что ему должен отвечать? Я - председатель Военного Совета страны, я отвечаю за ее безопасность. Министр обороны мне заявляет, что если не дам, он снимает с себя всю ответственность. Вот я и даю, и опять, и опять. И летят денежки"…
Таков был первый разговор "о разоружении". Потом уже в расширенном составе (приехали экономисты) за обедом Андрюха опять напомнил об инициативе НАТО. Брежнев резко отреагировал: не будем мы принимать этого предложения. Не раз ведь разговор был о чем-то подобном с американцами. Я им всегда отвечал, что это нам не подходит. А теперь - вроде бы я испугался. Надо подготовить отрицательный ответ, - распорядился он.
Все мрачно молчали в ответ. Никто не вякнул.
Продолжение случилось за день до отъезда, 26 декабря. Вечером после охоты Брежнев зашел в комнатку рядом с зимним садом, мы ее называем телевизионной. Там Бовин обычно сидит сочиняет, поглядывая одновременно на экран. Потом начал подтягиваться "народ". Разговор шел о чем попало. Брежнев заметил (в который раз) - мол, слишком много всяких бумаг и (в шутку), а вот Андрей все подсовывает новые.
Андрей завелся: А что вы обижаетесь, Леонид Ильич. Можем и не докладывать. Как хотите!
Брежнев: Ну, что ты опять! (вроде как - нервничаешь).
- Да, нервничаю. И не могу иначе. Вот, что, например, делать с предложением НАТО? Очень легко - сказать "нет". Но ведь есть большая политика. Хотим мы продолжать разрядку или только говорить, что хотим. Мы же начали - "что политическую разрядку надо дополнить военной". А теперь что получается? Сами ничего не предлагаем. Они же предлагают совсем невинную вещь. У нас в соцстранах 16 000 танков. Что изменится, если там будет 15 000. Ничего абсолютно! Ничего не изменится и у них, если они выведут 1000 устаревших ракет. Но разрядка выиграет. Потому, что все увидят, что мы готовы разговаривать и что-то делать по вопросам гонки. Если же мы скажем просто "нет", понесем ущерб только мы. Будьте уверены, что их средства пропаганды используют наше "нет" наилучшим образом.
Брежнев встал и ушел. Андрей за ним, жестикулируя и что-то объясняя. Брежнев крикнул, оглянувшись: "Ужинать!" Но, спустившись вниз, он завернул в комнату охраны (там же узел связи) и минут 40 говорил по телефону. Вышел и объявил: "Поручил Гречке готовить предложения по Вене. Пусть подумают, как отреагировать на НАТО'вский ход. И велел ему провести до приезда Киссинджера (19.01.76) какие-нибудь маневры и пригласить туда натовцев".
3 января 1976 г.
Закончу про Завидово. (Если потом что-то всплывет в памяти, буду фиксировать). Сейчас вспомнил следующее. Как-то вечером, незадолго перед отъездом, за ужином включили телевизор. Там что-то про предстоящую Олимпиаду. Брежнев говорит: "Какой это дурак предложил устраивать ее в 1980 году в Москве?! Это же глупость! Угрохаем кучу денег, а зачем это нам?. Косыгин все волновался по этому делу. Как-то звонит мне - не возражаю ли я, чтоб его заместитель Новиков был председателем олимпийского комитета у нас? Я сказал - "пусть!" А сам подумал: черт-те чем человек занимается. И в голову ему не приходит, что кроме нескольких антисоветских скандалов мы ничего от этой Олимпиады иметь не будем". И т. д. Все за столом наперебой поддержали, приводя свои аргументы. Впрочем, кажется, Русаков сказал: мы слишком далеко зашли с этим, и сразу отменить - шум будет невероятный. Я добавил: и опять припишут наш отказ тяжелому экономическому положению.
Брежнев отреагировал на реплику так: Конечно, не завтра это (отказаться) надо сделать. Надо выбрать удобный момент, подготовиться пропагандистски, но отменить эту олимпиаду у нас надо обязательно.
19 декабря был день рожденья у Леонида Ильича. Он задолго начал об этом говорить. Чувствовалось, что придает этому значение, как и вообще - оценивает себя очень высоко, и - безусловно. Сомнения с чьей-либо стороны в масштабах его роли, кажется, даже не вызвали бы у него гнева. Они просто показались ему нелепыми и смешными. Заранее сказал нам, что не хочет встречать день рожденья в кругу "своих коллег". Придумал отговорку: "У Устинова, мол, недавно жена умерла, ему не до веселья, а не звать - неловко! Несколько раз повторял этот аргумент. С Викторией Петровной (женой) мы, говорит, давно условились "на этот счет" - тут обид не будет. А праздничный торт она "спечет" нам и пришлет, а мы выпьем за нее тут".
Однако, он слетал-таки на вертолете в Москву, побывал только дома, и ни с кем из "коллег" не встречался. Хотя (судя по звонкам ко мне Пономарева) они явно рвались, чтоб поздравить хоть по телефону.
Черненко собирал поздравительные телеграммы и прислал список авторов Брежневу. Тот говорил нам, что все обкомы поздравили и т. д. Но особенное удовольствие ему доставили "письма трудящихся". Впрочем, это были не только поздравления. Это и письма к XXV съезду. Зачитывал нам выдержки: один предлагает сделать Брежнева генералиссимусом, другой - пожизненным Генсеком, третий дает оценку его заслуг в стихах. Брежнева явно волновали такие вещи. Он с некоторым простодушием одобрительно комментировал восторженные и часто наивные оценки его деятельности.
А в 6 часов вечера Л. И. (опять же на вертолете) вернулся в Завидово. С 7 до 12 - до полуночи сидели за столом, "при свечах". Говорили тосты. В общем, можно сказать, грубого подхалимажа не было. Все говорили дело - о действительных его заслугах и действительно хороших его человеческих качествах. Я тоже говорил…
Некоторые черты характера реализовались в делах, для страны и мирового значения… сочетание не наигранной простоты и государственного масштаба. Получился несколько восторженный тост. Но я не откажусь ни от одного своего слова.
"То, что Вы сделали для людей, для мира - известно всем. К сожалению, к этому, как к воздуху и повседневной пище, начинают привыкать. Но эти вещи непродящи, они остаются в истории, в памяти народов. И… я хотел бы обратить внимание на одну вещь. В Ваших мыслях и в Ваших делах вопрос о мире охватил не только все области политики (внешнюю и внутреннюю), но он стал и вопросом партийной идеологии.
Ленин видел и понимал, что тогда еще нельзя было устранить войну. Но он всегда подходил к миру, как к передышке, а к войне, как к условию для революционного действия.
Потом мы знали период, когда с помощью разговоров о мире хотели лишь обмануть своего противника. Так как пользовались им как тактическим оружием. И это только усугубило опасность войны. Это настолько обострило и запутало ситуацию, что в 1964 году было гораздо труднее отстоять мир, чем 10 лет до этого. Вы сами нам на днях рассказывали, как это выглядело.
К сожалению такое представление о политике мира не изжито и сейчас. Именно поэтому есть сопротивление и непонимание.
Ваша искренность и убежденность в борьбе за мир воплотили в себе живое опровержение разговоров о том, что мир несовместим с революцией. Вы лично доказали, что в наше время быть верным партийной идеологии, марксизму-ленинизму, быть революционером - это значит быть страстным борцом за мир. В этом смысле нашей партии очень повезло. Прежде всего именно Вы обеспечили ей тот авторитет, который заслужил народ не только за Победу над фашизмом".
Обстановка была очень простая. Нас было шестеро международников, не считая генерала, егеря, и потом он позвал еще двоих охранников, очень симпатичных ребят.
Сам Леонид Ильич говорил несколько раз. Отмечал и преувеличение в тостах. Но, между прочим, сказал, что мечтает написать книгу "Анкета и жизнь", - т. е. что стоит в его жизни за каждой строчкой "краткой биографии" с плакатов, которые вывешивают на улицах перед выборами в Верховный Совет. Эта тема широко обсуждалась в тостах и вообще была, естественно, главным предметом разговора за столом. Под конец его упросили почитать стихи. И он опять (как в 1967 году в "шалаше") читал очень выразительно Апухтина, Есенина, еще кого-то.
Вообще в нем что-то есть от актерского дара. На другое утро, еще немножко хмельной, он почему-то вспомнил парад Победы 1945 года. Встал и рассказал три эпизода: как он, явившись раньше других в банкетный зал, пошел поближе к "отсеку" президиума, где должен был появиться Сталин и опрокинул стул с горкой запасных тарелок (десятка три); как они с Покрышкиным пили в ресторане "Москва" и когда их стали выдворять (после 12 ночи), Покрышкин извлек пистолет и начал стрелять в потолок. (На утро доложили Сталину. Тот отпарировал: "Герою можно!" Как он, возвращаясь с женой с победного банкета в дребадан, беседовал с Царь Колоколом. Это он особенно картинно изобразил, с жестами, пьяными ужимками, спотыканием и т. п.
Л. И. намекал, что он и Новый год не прочь встретить в Завидово. Только к этому времени "компания" утроилась бы, даже обеденный стол пришлось бы надставлять. Однако, мы по разным поводам начали хныкать. И в субботу, 27 декабря он неожиданно объявил, что к вечеру разъезжаемся до Нового года. Дал всем отгул и запретил являться в ЦК.
Но у нас с Карэном (скорее именно у меня) еще свой начальник.
Из интересного за три дня в ЦК перед Новым годом было, пожалуй, следующее.
← Ctrl 1 2 3 ... 86 87 88 ... 437 438 439 Ctrl →
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2018

Генерация страницы: 0.0165 сек
SQL-запросов: 0