Электронная библиотека

Михаил Анчаров - Теория невероятности (сборник)

- Слушай, Горохов, ступай, - сказал майор. - Ступай.
- Расписываться где?
- Зачем?
- А я показания давал?
- Какие показания, Горохов? Одни сплетни.
- Дело ваше. Сплетня. А что ветер поднимается, когда этот Громобоев бежит по улице? А что козы за ним со всех дворов удирают? А что коровы, что куры, что свиньи?
- А что куры?
- Озверели! А что боржом в небо хлещет?
- Ты лучше скажи, зачем ты на кроватях по городу ехал?
- А чего? Это "багги".
- "Багги"… Ладно, ступай, Горохов.
- Дело ваше, - сказал Павлик-из-Самарканда.
И ушел.
Майор и Володин сидели молча. Потом Володин достал из портфеля книжку и прочитал майору справку:
"Когда родился великий бог Пан, он не остался жить на Олимпе. Он ушел в тенистые леса и горы. Там пасет он свои стада, играя на звучной свирели. Лишь только услышат нимфы чудные звуки свирели Пана, как толпами спешат к нему, и вскоре веселый хоровод движется по зеленой долине. Весело резвятся сатиры и нимфы вместе с Паном. Когда же наступает жаркий полдень, Пан удаляется в густую чащу леса или в прохладный грот и там отдыхает…"
- В полдень, говоришь? - спросил майор. - С двенадцати до часу?
- Вы слушайте дальше!.. Слушайте!.. "Опасно тогда беспокоить Пана. Он вспыльчив. Он может в гневе послать тяжелый, давящий сон. Он может наслать и панический страх, такой ужас, когда человек бежит, не замечая, что бегство грозит ему гибелью. Не следует раздражать Папа. Но если Пан не гневается, он милостив и добродушен. Потому что его имя Пан означает "Все", то есть природа… Полюбил Пан прекрасную нимфу по имени Сиринга…"
- Как?
- Сиринга, - сказал Володин. - "Гордая была нимфа и отвергала любовь всех. Пан увидел ее однажды и хотел подойти к ней, но она в страхе обратилась в бегство. Пан захотел догнать ее, но ее путь пересекла река. Взмолилась Сиринга, и бог реки сжалился над ней и превратил ее в тростник. Подбежавший Пан обнял только гибкий тростник… Стоит Пан, печально вздыхая, и слышится ему в шелесте тростника прощальный привет нимфы. Пан сделал тростниковую свирель и назвал ее Сирингой… Пан удалился в чащу лесов, и там раздаются полные грусти нежные звуки его свирели, и с любовью внимают им юные нимфы…"
- Не морочь мне голову, Володин! Уймись, - крикнул майор.
Володин смотрел в окно.
- Может, это ты чокнутый? Так и скажи! - предложил майор.
По улице шла Люся. Ветер отдувал ее газовую косынку.
Издалека раздавалась музыка.
- Музыка, что ли? - спросил майор.
Володин не ответил.
- Пора кончать это следствие, - сказал майор. - Пора закрывать дело.
Майор наклонил голову и всмотрелся в открытку, с которой глядел на него Громобоев бесстыжими бутылочными глазами.
Ветер шевельнул волосы майора и бумаги на столе. Майор прихлопнул бумаги ладонями.
- Володин! Да закрой ты окно! - сказал он и оглянулся. Окно было закрыто. Это Володин вылетел из комнаты, и прокуренный воздух заколебался.
За окном раздавалась нестройная музыка, шум голосов и тарахтенье моторов.
Майор оглянулся как раз, когда мимо окна ехала никелированная кровать типа "багги". На ней сидел приезжий водолаз. На голых ногах его были ласты, и он играл на губной гармонике.
Когда майор выбежал на крыльцо, там уже стоял Володин и глядел на процессию, которая могла удивить хоть кого.
Сначала майор подумал: идет Пан со свитой нимф и козлоногих сатиров, потом очнулся и понял, что это Володин с Павликом-из-Самарканда его заморочили.
Процессию составляли самые старые и захудалые люди города, а также дети и лучшие девушки.
На моторизованных кроватях типа "багги" везли ящики с фруктовыми водами и ведра с боржоми местного разлива. Приезжие водолазы в ластах играли в чехарду. Экскаваторщики со строительства завода электронного оборудования играли на губных гармониках и футбольных свистках старых моделей.
А впереди процессии шли директор под руку с Аичкой в белой фате, сопровождаемые Миногой в полном параде и Громобоевым в шляпе.
Процессия направлялась к загсу. Ветра не было.
И майор только сейчас вспомнил, что сегодня нерабочий день, и сказал Володину:
- А не все ли равно, из чего сделана дудка - из тростника или чего другого!.. Лишь бы играла.
Володин посмотрел на него странно и хотел что-то ответить, но не сумел, потому что к нему подходила Люся и глядела на него круглыми глазами - зрачок во всю роговицу, как в темноте.
Она подошла и кивнула на загс:
- Пойдем, Федя, заявление подавать. У меня паспорт с собой.
И Володин сошел к ней с крыльца, будто с горки съехал.
- Пора было закрывать дело.
Но Громобоев думал иначе.
- Уезжай, - сказала Сиринга. - Прошу тебя.
- Нет… - сказал он. - Они уже кое-что поняли, но рано еще.
- Узнают тебя…
- Боишься?
Сиринга не ответила.
Свадьба утихала. Гудела двое положенных суток, а теперь утихала, и Громобоев вышел с директором на прямой разговор.
- Дальше надо двигаться, дальше, - сказал Громобоев. - То, что вы городок этот начали понимать, это дело радостное. Но, вы меня извините, все - и ваши и городские - дела похожи на моторизованную кровать.
- Ох уж эти водолазы! - сказал директор.
- Сатирики… - сказал Громобоев. - Шутники. Это они чтоб вам намекнуть: мол, дальше надо думать. Научно-техническая революция уже понимает, что борьба с природой - дело глупое. Останемся одни, с кем бороться? Мы тоже природа.
- С собой бороться трудней всего, - согласился директор.
- А кто должен с собой бороться? - спросил Громобоев.
- Мы.
- А в нас кто?
- Мы, - с силой сказал директор.
- Дерево не усовершенствуется, оно растет, - сказал Громобоев. - Ствол не усовершенствованное семя, а листья не усовершенствованный ствол.
- Что вы предлагаете?
- Нельзя отделить блюдо от способа его готовить. И если меняется способ его изготовления, то блюдо ухудшается, не превращаясь в другое блюдо. Потому что для другого надо все другое, а не усовершенствование прежнего. Есть степень законченности, которую нельзя изменить, не отменяя ее вовсе.
- Что же вы предлагаете? То, что нравится, отменить не просто. А усовершенствование, по-вашему, нелепо. Что остается?
- Признать, что каждый человек - исключение, и не ломать его, а прилаживать к делу. Со своеобразием не борются, а применяют по назначению.
- Утопия.
- Утопия - это пока нет теории, - сказал Громобоев. - Но до теории нужна наблюдательность. У человека тыща нужд, значит, у него тыща свойств. Значит, каждого можно приладить к делу.
- Неясно только одно, - сказал директор. - Кто должен этим заниматься?
- Мы, - сказал Громобоев. - Вы, я, кто-то же должен начать? Начать не топтать исключения из правил.
- Вы Миногу имеете в виду?
- Не только… И ее, и городок в целом… Говорят, у вас Гундосый какой-то котел перетащил?.. А ведь шел воровать цемент.
- Да я бы ему так дал!
- За котел, - сказал Громобоев. - А до этого давать было не за что, и он был не уверен.
К ним подходили Володин и майор с явной целью помешать разговору.
Громобоев только успел еще сказать:
- Человек хочет, чтоб его любили. А любить иногда не за что. Ну и что такого? Может, надо сначала начинать его любить, тогда и появится за что?
- У этой мысли много врагов.
- У этой мысли только один враг.
- Кто?
- Злоба, - сказал Громобоев.
- Поэтому вы сюда и приехали?
- Да. Из-за Васьки-полицая. Из-за Васьки Золотова, полицая. Нашли тело? - спросил Громобоев у подошедших.
- Нет, - сказал майор. - Водолазы уезжать собираются. Пора дело закрывать, товарищ Громобоев.
- Ладно, - сказал Громобоев и посмотрел на директора. - Только мне надо вызвать для разговора вашу жену.
- Аичку?
- Это со свадьбы-то? - сказал майор. - Незачем. Мы с ней уже говорили.
Громобоев не ответил.
- Вам очень нужно? - спросил директор Громобоева.
Тот кивнул.
Вот растет могучее дерево. И что хорошо для семени - плохо для ствола, а что хорошо для ствола - плохо для листьев. Но это не резон, чтобы рубить ствол или обрывать листья. Просто у них эталоны разные, а идеал один - жить нормально и осуществить предназначение своей, а не чужой культуры.
Народ - это особая уникальная культура, разворачивающаяся во времени.
Но как часто люди принимают чужие эталоны за новый этап своего развития!
Васька-полицай был когда-то жителем городка и не отличался от них ничем, разве только одной особенностью - ему не фартило.
Он ни разу не выиграл по облигации, и еще ему рыба не шла на крючок. У других жителей тоже так бывало, но они не огорчались и работали, а он огорчался и ждал выигрыша.
Он не мог ни к кому предъявить претензий, ни к жителям, ни к рыбе. И чем больше он понимал, что не может предъявить претензий, тем больше росла его злоба.
Он презирал всех, кто не огорчался, а уж тех, кому пофартило, ненавидел.
И когда пришли немцы, то герр Зибель сразу понял, что это свой, а Васька-полицай понял, что наконец-то и ему пофартило.
Потому что до немцев он понимал, что проявлять злобу неприлично и заклюют, а при немцах понял, что проявлять злобу прилично и поддержат.
Потому что пришли не немцы, а фашисты, но Васька разницы между этими двумя делами не разумел, а немцы тогда забыли. Но им это напомнили. И потому Васька чужую злобу принял за чужую культуру и подумал: ну, наконец-то!
стр.

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА PROFILIB 2012–2019

Генерация страницы: 0.0216 сек
SQL-запросов: 1